Более огромной крысы я не мог представить. В царстве грызунов её просто не с кем было сравнивать. Шерсть с густой проседью; хлещущий хвост напоминал уже не червяка, как у иных крыс, а змею. На меня крыса не обращала ни малейшего внимания: она тёрла лапами голову и хлестала по полу хвостом.

Я резко шагнул вперёд и ударил поленом.

Крыса упала.

Лишь через минуту я сообразил, что же произошло. Маленький, рассчитанный на мышь, капканчик не мог зажать большущего зверя, но стальная скоба ударила крысу по голове и оглушила её, а, возможно, и пробила череп. Неудивительно, что крыса тёрла лапами голову. Удивительно другое: как седой, умудрённый жизнью зверь мог попасть в столь простую ловушку? Зачем это ей понадобилось?

Я вынес убитую на улицу, на ступени крыльца, куда выносил пойманных мышей. Утром, когда рассветало, прилетали сороки и уносили нашу общую добычу.

В то утро я был разбужен диким сорочьим ором. Осторожно выглянул в окно. Крыса лежала там, где я оставил её, а вокруг, не смея приблизиться вплотную, суетились пять сорок. То одна, то другая подскакивала поближе, но немедленно отдёргивалась, словно мёртвая крыса огрызалась на любого, кто подойдёт слишком близко.

Любоваться зрелищем можно было долго, но, в конце концов, наскучило и оно. Я занялся обычными утренними делами, но вдруг замер. Смолкло сорочье стрекотанье, и среди дня обрушилась та самая ночная тишина, сказавшая яснее громких слов: «Крыса пришла». И вновь тишина была нарушена мерными, неживыми звуками. Только теперь то были не удары хвоста, а непонятное шорканье, словно метлой мели по застывшей вселенной.

Я метнулся к окну. Крысы не было, сгинули и сороки, а в сторону недальнего леса неторопливо улетал величественный чёрный ворон. Не пронырливая серая ворона, каких полно всюду, а ворон — одна из самых больших птиц наших краёв. Широкие крылья при каждом взмахе производили тот шум, что так напугал меня.